71228676

Амираджиби Чабуа - Дата Туташхиа 1



ЧАБУА АМИРАДЖИБИ
ДАТА ТУТАШХИА
КНИГА 1
ДАТА ТУТАШХИА – 1
Вступление
...И было человеку дано:
Совесть, дабы он сам изобличал недостатки свои; Сила, дабы он мог преодолевать их; Ум и Доброта на благо себе и Присным своим, ибо только то благо, что идет на пользу ближним; Женщина, дабы не прекращался и процветал род его; Друг, дабы познавал он меру своего добра и жертвенности во имя ближнего; Отчизна, дабы было ему чему служить и за что сложить голову свою; Нивы, дабы в поте лица добывать Хлеб Свой, как и заповедовал ему Господь; Виноградники, Сады, Стада и прочее добро, дабы было чем одаривать ближних Своих; и целый Мир, дабы было где все это свершать и воздавать должное той великой любви, которая и была господом . богом его. И как было
тут речено, так и все совершалось. Вера , и закон отцов наполняли любовью плоть и дух человека. И был судьей над народом и правил им Туташха [Главенствующий бог в грузинском языческом пантеоне.], юноша прекрасный и благолепный.

Не будучи человеком во плоти, был он, однако, духом человеческим, во глубинах души обитавшим и во все составы ее входящим.
И породила та вера разум, мудрость и проникновение в суть вещей.
Из злака дикого, пустынного взрастил человек зерно, и хлебом насущным стал тот злак. Степному волу согнул он выю под Ярмо, и смиренно понес вол тяжкую ношу свою.

И сотворил Человек колесо и дорогами связал города и веси, дабы стал Единым и породнился между собой род человеческий. И, глядя на небо, высчитал он ход светил и познал законы их. И когда должен был идти дождь или снег, он говорил своим ближним: Вот будет ненастье».

И начертил лицо Земли, и стало тогда видно, где ходить и где плавать, и какие где стоят горы, и какие где разверзлись моря. Придумал письмена, дабы рассказать о себе своим правнукам и сохранить для них свой опыт.

Вырастил виноградную лозу и обратил ее в дар создателю мудрости этой. И зрел его народ, в храме обитающего, но подобного человеку и властителю. И следовал его заповедям как законам естества.
Детство и юность мои прошли в Сололаки, в четырехэтажном тбилисском доме с глубоким полутемным двором, замкнутым со всех сторон флигелями нашего дома и глухой стеной соседнего здания.
Граф Сегеди занимал комнату с кладовкой в полуподвальном помещении этого дома. Когдато, давнымдавно, он был начальником кавказской жандармерии. В девятисотых годах ушел в отставку и, позабытый всеми, в одиночестве доживал свой век.

Говорили, что у него заслуги перед революцией и наша власть простила ему прошлое.
Шестисемилетним мальчиком я знал о нем немногое. Он редко выходил из своего подвала. К нему водили детей старше меня и вовсе незнакомых мне. Некоторые приходили сами.

Сегеди учил их языкам – французскому и немецкому.
Он был высокий, очень худой старик, с прекрасной осанкой и лицом, иссеченным морщинами. Независимо от погоды и времени года носил черное касторовое пальто и котелок. Пенсне в железной оправе и трость, неизменно свисающая с руки, завершали его облик.

Ходил он неторопливо и легко, всегда наклонив голову, и я долго не знал, какие у него глаза.
Я был вежливый мальчик, первым здоровался со всеми, но Сегеди избегал, пока не стал его учеником. Я боялся его – он напоминал надгробие из черного камня.
Но пришло время, и с замиранием сердца я постучал в двери его жилища.
– Пожалуйте,– послышалось в ответ.
Я вошел нерешительно и, сжавшись, замер у порога. Сегеди поднялся изза письменного стола и, улыбаясь, подошел ко мне.
– Садитесь, прошу вас. Я должен просить извинения,



Назад